Нина любила субботние утра. Суббота — единственный день, когда не надо было никуда спешить. Можно было лежать, уткнувшись носом в плечо Коли, слушать, как за окном просыпается улица, и думать о чём-то приятном. Например, о том, что на счету уже накопили двести сорок тысяч, а значит, до заветного миллиона осталось чуть меньше двух лет. Тогда будет трёхкомнатная квартира в новом районе, детская с жёлтыми занавесками и, может быть, собака. Или кошка. Или и то, и другое.
— О чём думаешь? — спросил Коля сонно, не открывая глаз.
— О жёлтых занавесках.
— Понятно, — улыбнулся он, не понимая, и прижал её к себе.
Они были женаты три года. Коле было двадцать восемь, Нине — двадцать шесть. Оба работали, оба строили карьеру, оба хотели сначала пожить для себя — немного попутешествовать, встать на ноги, почувствовать под собой твёрдую землю, прежде чем пустить корни. Их решение было осознанным, обсуждённым, выстраданным в долгих вечерних разговорах за чаем. Без давления, без спешки. Они оба знали, чего хотят.
Только его тёща, Валентина Петровна, не верила в это.
Валентина Петровна — крупная, шумная женщина, абсолютно уверенная в своей правоте по любому вопросу. Она одна вырастила двоих детей — Колю и младшую Лену — без мужа, который ушёл, когда Лене было три, и с тех пор считала, что заслуживает особого уважения. В её представлении уважение заключалось в том, что все окружающие воспринимают её слова как руководство к действию.
С Ниной не заладилось с первого взгляда.
— Слишком худая, — сказала она Коле после первой встречи. — Такие женщины не рожают.
Коля тогда пропустил это мимо ушей, решив, что мама просто волнуется, просто наблюдает. Но Валентина Петровна не просто наблюдала — она методично, последовательно и без малейшего стеснения строила свою реальность, в которой в отсутствии внуков виновата Нина.
На каждом семейном собрании, при каждом удобном случае она умудрялась вставить замечание. Иногда вздыхала: «У других уже двое детей, а вы всё путешествуете». Иногда, разливая чай, будто бы невзначай говорила: «Говорят, если тянуть слишком долго, потом может уже вообще не получиться». Или, глядя на Нину с преувеличенным сочувствием: «Главное — не переживать. Медицина сейчас такая, что всё лечат».
Сначала Нина молчала. Потом стала отвечать коротко и холодно. Потом они с Колей поговорили, Коля поговорил с мамой, мама обиделась, поплакала, сказала, что её никто не понимает, а через неделю всё повторялось.
— Она специально, — говорила Нина Коле. — Она же прекрасно знает, что мы сами так решили. Она просто хочет сделать мне больно.
— Она не злая, — отвечал Коля. — Она просто… такая.
— «Такая» не оправдание.
Он согласился. Он снова поговорил с матерью. Мать опять обиделась. Круг замкнулся.
О наличии сберегательного счета Валентина Петровна узнала случайно — Коля обмолвился при ней, что они с Ниной копят на квартиру. Мать тогда промолчала, но Нина увидела что-то промелькнувшее в ее глазах. Что-то неприятное.
«Не стоило ей говорить,» — сказала потом Нина Коле.
«Да ладно. Что она, заберет их?»
«Не знаю. Но лучше бы ты ничего не сказал.»
Коля снова отмахнулся. В целом он был мягким, добрым человеком, который предпочитал хорошо думать о людях. Это было и его силой, и его уязвимостью.
Лена, младшая сестра Коли, была красивая, легкомысленная девушка двадцати трех лет, обладавшая завидным талантом вляпываться в неприятности. Она меняла работы, увлечения, парней — и в какой-то момент перестала обращать на это внимание.
О беременности она рассказала матери в ноябре. Нина узнала от Коли, который сам узнал от матери, которая позвонила в панике и полчаса плакала в трубку. Отец ребенка — некий Артем, с которым Лена встречалась полгода — был готов на ней жениться. Лена думала.
Она думала долго — слишком долго. Когда наконец решила сохранить ребенка, срок уже был слишком большой для других вариантов. Мать облегченно вздохнула. Лена поставила одно условие: свадьба. Настоящая. С банкетным залом, белым платьем, живой музыкой и не менее чем пятьюдесятью гостями.
«Я не буду просто расписывать бумаги в ЗАГСе,» — твердо заявила Лена.
Артем пожал плечами — казалось, он готов согласиться на все, лишь бы его оставили в покое. Родители жениха развели руками: денег нет. Родитель невесты, то есть Валентина Петровна в гордом одиночестве, тоже развела руками: денег нет.
Нина мимоходом слышала эти разговоры и все поняла. Она поняла еще до того, как Валентина Петровна позвонила и сказала, что хочет «поговорить».
«Коля, — сказала Нина вечером, — она идет за деньгами.»
«Нин, ты сразу на…»
«Коля. Она идет за деньгами.»
Он промолчал. Значит, тоже понял.
Валентина Петровна пришла в воскресенье днем, сразу после того, как Нина закончила мыть посуду после обеда и собиралась сесть с книгой. Она вошла в коридор, сняла обувь, прошла на кухню, осмотревшись как человек, который давно не был здесь и не особенно рад был вернуться, и села за стол, не дожидаясь приглашения.
«Коля дома?» — спросила она, глядя мимо Нины.
«Сейчас позову.»
Коля вышел из комнаты с видом человека, входящего на допрос. Он сел напротив матери. Нина осталась стоять у плиты, скрестив руки на груди.
Валентина Петровна начала издалека — с Лены, ее положения, с того, как это все неудобно, и о том, что она, как мать, больше не может спать по ночам. Потом перешла к Артему — неплохой парень, работает, но денег нет, а его родители простые люди. Потом дошла до свадьбы. До того, что Лена заслуживает настоящего праздника, что она все-таки дочь, что просто расписаться и сделать вид, будто ничего не происходит, нельзя.
Нина слушала и точно понимала, к чему все идет.
«Вот я и подумала, — наконец сказала Валентина Петровна, глядя на Нину с выражением, которое, по-видимому, должно было означать доброжелательность, — вы с Колей детей пока не заводите. Сами говорили — не спешите. А ваши деньги просто лежат, копятся. Отдайте свои сбережения невестке на свадьбу, а когда у вас родится ребенок, она вернет.»
На кухне стало тихо.
Нина медленно повернула голову и посмотрела на свекровь. Валентина Петровна смотрела в ответ спокойно, даже с некоторым превосходством, как человек, только что предложивший нечто совершенно разумное и ждущий благодарности.
«Это наши деньги, — тихо сказал Коля. — Мы их откладывали на квартиру.»
«Ну и что?» — пожала плечами Валентина Петровна. — «Квартира никуда не денется. Вы молодые, еще накопите. А Лена сейчас беременна — ей нужна помощь. Это семья, Коля. Семья должна помогать.»
«Мы бы помогли, — сказал Коля, — если бы нас попросили. Но столько денег на свадьбу у нас нет.»
«Есть,» — резко сказала его мать. — «Я знаю, сколько там.»
Нина почувствовала, как у нее начали гореть щеки.
«Ты знаешь, сколько там?» — медленно спросила она.
«Ну, Коля как-то упоминал…»
«Коля говорил, что мы копим на квартиру. Он не говорил, что ты можешь решать, что с этими деньгами делать.»
Валентина Петровна посмотрела на нее с холодным раздражением.
«Я не с тобой разговариваю.»
«Ты в моей квартире», — сказала Нина. — «Ты говоришь о моих деньгах. Значит, ты говоришь со мной.»
«Это и Коляна квартира.»
«Совместно нажитое имущество. И сберкнижка тоже совместная. Значит, половина моя. И я говорю нет.»
Валентина Петровна поджала губы. Потом посмотрела на сына так, как смотрят на ребенка, когда ждут, что он наконец опомнится и уберет строптивую игрушку на место.
«Коля, скажи ей что-нибудь.»
Коля молчал.
«Коля», — повторила мать, и в ее голосе появился тот особый оттенок, который Нина изучила до последней ноты за последние три года — тон женщины, привыкшей, что ее слушаются. «Ты же понимаешь, что твоей сестре нужна помощь. Лена теперь одна. Ей трудно. Ты ее брат.»
«Я ее брат», — сказал Коля. — «Но я не собираюсь платить за ее свадьбу нашими деньгами.»
Что-то дернулось на лице Валентины Петровны — удивление, почти обида. Она явно не ожидала этого.
«Значит, какая-то…» — Валентина Петровна неопределенно махнула в сторону Нины, — «важнее для тебя, чем твоя собственная сестра?»
«Нина — моя жена. И ты у нее дома.»
Валентина Петровна откинулась на спинку стула. Помолчала немного. Затем тихо, почти задумчиво — и это было страшнее крика — сказала:
«Я с самого начала знала, что она не та женщина. Я тебе говорила. Были варианты лучше. Ты не послушал. А она…» Она посмотрела на Нину. — «Она не даст тебе детей. Я всегда была в этом уверена. Прошло три года. Ничего. Не потому что вы ‘не торопитесь’. Потому что просто нечего давать.»
Нина почувствовала, как лопнуло терпение. Больно не было — она давно ко всему этому привыкла, к намёкам, взглядам, бесконечному «у других дети уже есть». Она отбросила последние остатки вежливости — из уважения к мужу, не желая очередного семейного скандала.
«Вы совсем стыд потеряли», — сказала Нина. Голос ее был ровный. Потом громче:
«Вы совсем стыд потеряли! Приходите в чужой дом, требуете деньги, которых вам никто не обещал, и при этом оскорбляете того, у кого их просите! Вы хоть понимаете, как это называется?»
«Не кричи на меня», — холодно сказала Валентина Петровна. — «Я пришла не к тебе. Я пришла к сыну. Это не твое дело.»
«Это моя квартира! Мои деньги! Как это не мое дело?»
«Коля», — мать повернулась к сыну, словно Нины и вовсе нет в комнате, — «приведи свою жену в порядок. Научи ее уважать старших, пока не поздно.»
В этот момент Коля встал.
Нина увидела, как он поднимается — медленно, тяжело, как человек, который долго сидел на неудобном месте и наконец решил встать. Коля был высокий, и когда выпрямлялся, казался шире, крепче, чем обычно.
«Мама», — сказал он. — «Хватит.»
«Что?»
«Хватит. Ты уже достаточно сказала.» Он говорил ровно, без крика, и от этого было еще страшнее. «Моя жена права. Ты пришла в наш дом, потребовала наши деньги и оскорбила Нину. Я не позволю тебе так с ней обращаться. Ни здесь, ни где бы то ни было!»
«Коля, я только…»
«Нет, мама. Мы много раз с тобой говорили об этом. Помнишь? Мы просили — не намекать, не обсуждать детей при всех, не унижать Нину. Ты нас не услышала. Может, теперь услышишь.»
Валентина Петровна посмотрела на него так, будто в нее вдруг что-то бросили. Открыла рот, закрыла. Потом сказала дрожащим голосом:
«Значит, ты на её стороне.»
«Я на нашей стороне», — сказал Коля. — «Нина и я — одна сторона. Вот что бывает, когда люди женятся.»
«А Лена? Лена тебе не важна?»
«Лена важна. Но платить за ее ошибки мы не будем. Она взрослая. Пусть женится как могут себе позволить. Это нормально. Нет ничего постыдного в скромной свадьбе.»
«Она не хочет скромную свадьбу!»
«Это её проблема», — сказала Нина. Тихо и очень ясно. — «Ей двадцать три. В такую ситуацию она попала сама. Пусть сама и выходит из неё.»
Валентина Петровна встала. Поправила свитер. Долго смотрела на Нину — как на что-то неприятное.
«Я уйду, конечно», — сказала она. — «Но я это запомню.»
«И я», — ответила Нина.
В ту ночь Нина долго не могла уснуть. Коля сопел рядом — у него был особый талант быстро отпускать тяжёлое, чему Нина и ценила, и немного завидовала. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и ещё и ещё раз прокручивала в голове сегодняшнее.
Отдай сбережения золовке на свадьбу, а когда родишь, она вернёт.
Так это и прозвучало. Спокойно, по-хозяйски — словно речь не про чужие сбережения, а о чём-то само собой разумеющемся. Словно Нина — просто сейф, стоящий в углу, копящий деньги, пока не придёт нужный человек.
Нина думала, как долго это продолжается. Три года. Три года намёков, вздохов, сочувственных взглядов. Три года объяснений — мы сами так решили, мы не торопимся, хотим сначала встать на ноги. Три года, когда эти объяснения либо не слышались, либо объявлялись отговорками.
Она была не бесплодна. Она была здорова. Они с Колей проверились — для себя, просто чтобы знать. Всё было в порядке. Нина не говорила о результатах свекрови, потому что не считала нужным докладывать чужому человеку о своём здоровье. А Валентина Петровна — при всём, что их связывало через Колю — для Нины была именно этим. Чужой. Посторонней.
Возможно, это жестоко. Может, стоило сесть изначально, поговорить, объяснить — не холодно, как она умеет, а по-настоящему, открыто. Может, всё было бы иначе.
Но Нина смотрела в потолок и понимала: нет, не было бы. Потому что дело не в недопонимании. Дело в том, что Валентина Петровна с самого начала решила, что Нина — не та самая. Не та женщина для её сына. А всё остальное — предположения о бесплодии, жалобы на отсутствие детей, история со сбережениями — это были просто разные способы сказать то же: ты здесь чужая.
Нина повернулась на бок и закрыла глаза. Во сне Коля тихо положил ей руку на плечо — не просыпаясь, на автомате, как всегда.
Она подумала: может, именно за это она его любит. За это спокойное, неосознанное «я здесь».
Лена вышла замуж в марте. Не было зала, не было живой музыки, не было пятидесяти гостей. Был маленький стол в квартире Валентины Петровны — человек двенадцать, салат оливье, жареная курица и торт из кондитерской. Нина с Колей тоже пришли. Нина улыбалась, поздравляла, чокалась бокалами. Всё как положено.
Лена на неё не смотрела. Артём нервно пил и что-то объяснял отцу. Валентина Петровна хлопотала на кухне и ни разу не встретилась с Ниной взглядом.
В апреле Лена и Артём переехали к матери — идти было некуда. Родители Артёма жили в однушке с его младшим братом-студентом. Снимать жильё, когда вот-вот родишь, было бессмысленно, да и денег не было. Свекровь освободила место.
В июне родился мальчик. Назвали Мишей.
Нина узнала от Коли — он был в роддоме. Вернулся уставший и немного растерянный.
«Как Лена?» — спросила Нина.
«Нормально. Маленький орёт, но здоров.»
«Хорошо.»
Помолчали.
«Мама просила передать…» — начал Коля, потом замолчал.
«Что?»
«Что будет рада, если ты зайдёшь посмотреть на племянника.»
Нина подумала.
«Зайду», — сказала она. — «Позже. Когда всё немного устаканится.»
Коля кивнул. Оба понимали, что «позже» может быть очень нескоро.
Осенью Нина узнала — случайно, через Колю, который узнал от Лены, которая позвонила пожаловаться — что жизнь в квартире свекрови стала невыносимой.
Миша плакал по ночам. Артём приходил с работы злой и усталый. Лена злилась на Артёма и на мать. Мать злилась на Лену и Артёма. Все злились на Мишу, хотя он ни в чём не виноват. Скандалы случались через день.
«Лена вся в маму», — сказал Коля. — «Характер — копия. Жить вместе не смогут.»
«Я знаю», — сказала Нина.
«Тебе не жаль маму?»
Нина задумалась. Она пыталась найти в себе что-то похожее на жалость — жалость к большой шумной женщине, которая теперь не спала ночами из-за криков внука, терпела тесноту и скандалы, из которых не знала, как выйти.
Не нашла ничего.
«Нет», — сказала она. — «Не жаль.»
Коля вздохнул. Казалось, он ждал другого ответа. Но спорить не стал — знал, спорить не о чем.
В ноябре, ровно через год после того несчастного известия о беременности Лены, Нина и Коля вечером сели за стол и считали. На сберкнижке было триста восемьдесят тысяч. Оставалось меньше полутора лет до миллиона.
«Успеем ещё куда-нибудь съездить в этом году?» — спросил Коля.
«Если в декабре, то да.»
«Куда ты хочешь поехать?»
Нина подпёрла щеку рукой и смотрела в окно, где первый снег уже лежал за стеклом.
«Куда-нибудь, где тепло.»
Коля улыбнулся и потянулся к ноутбуку, чтобы посмотреть билеты.
Нина смотрела на него и думала, что не жалеет ни об одном их решении. Ни о том, что не спешили. Ни о том, что копили. Ни о разговоре с матерью Коли в тот день.
Особенно — о последнем.
Потому что в нем было ощущение, что мир всё-таки устроен справедливо. Что нельзя унижать человека годами, требовать его деньги, говорить ему в лицо, что он дефектный — и не получить ничего в ответ.
Что-то Валентина Петровна всё-таки получила. Не от Нины — от жизни. От собственной дочери, той же породы. От тесной квартиры и ребёнка, плачущего в три ночи. От вздорности, которую сама же вырастила в Лене, потому что Лена действительно во всем пошла в мать.
Нина была уверена: Валентина Петровна в итоге получила то, чего заслуживала.
Не потому, что Нина желала ей зла.
Просто справедливость медленна, но неизбежна.
А за окном всё падал и падал снег, билеты на Тенерифе в декабре стоили совсем недорого, а жёлтые шторы в детской так и не исчезли.
Они просто подождут ещё немного.
Совсем немного.